1964 Charles Mingus - Mingus At Monterey (2025) {Candid} [24-96]

В тот день на фестивале в Монтерее продюсер Джимми Лайонс сказал, что джазовый исполнитель впервые получил овацию стоя. Думаю, этому способствовало множество причин.

Во-первых, начало выступления группы. Первой композицией была баллада — медленная и мягкая, с басовым голосом, одним из самых нежных голосов на свете. Это действительно необычно. Большинство групп начинают с громкой, энергичной композиции. Типа: «Бам! — Я здесь! Слышите меня громко!» И они играют энергично, быстро, в среднем темпе, с силой.

Я не планировал такое начало. Мне просто хотелось выразить то, что я чувствовал — а это было нечто нежное. Вероятно, это стало настоящим шоком, потому что я заметил, как публика сразу же замолчала, когда бас заговорил таким тихим голосом. Я бы сказал, что это похоже на то, как признаться женщине в любви. Это как быть чутким, нежным и ласковым с кем-то, а не бросаться на неё и заниматься любовью. Как супружеская любовная игра, только это была музыкальная любовная игра.

Я играл ради любви и ради духа человека, который жил где-то на земле ради меня. Женщины. Когда я влюблён — а я был влюблён, наверное, дважды — мне кажется, что я могу общаться с этим человеком за много миль. Я чувствую, что могу прикоснуться к ней, если сосредоточусь, помедитирую или подумаю о ней. Я чувствую, что мы — одно целое.

Французский контрабас — это живой человек. Эрик Долфи называл его «моей французской дамой». Этот контрабас — просто прикоснись к нему смычком, и он заиграет. С самой первой ноты, чувак, я знал, что они собираются сделать! Я знал, что публика в моих руках. И забавно, когда семь тысяч человек слушают под открытым небом, а слышно, как падает булавка. А вот приезжаешь в Нью-Йорк, играешь в джазовых «туалетах», и не можешь заставить замолчать ни одного идиота. Любой, кто упускает возможность услышать, как играет этот контрабас, — идиот.

Играть эти любовные мелодии Эллингтона — все равно что протягивать руку на мили, чтобы сказать кому-то, что ты её любишь. Ответа никогда не узнаешь. Это больше похоже на молитву. Полагаю, бог любви даёт мне ответы. Я хочу сказать, что, по-моему, наш сет, вероятно, был воспринят именно так, потому что постепенное нарастание — мягкое, нежное начало и сильная мелодия в конце — должно было подготовить людей к «Meditations». Во время «Meditations on Integration» я начал замечать, что публика зашевелилась. Вы скажете, и критики действительно сказали, что это звучит почти как классика. Это и есть классика. Понимаете, от чернокожих не ожидают, что они будут играть классику. Но они играют. Мы тоже ходили в школу. Мы тоже изучали музыку.

Кто-то сказал, что я боялся на Фестивале. Не думаю, что я боялся. Я едва осознавал происходящее. Я играл не ради любви, я играл для любви — с самого начала моего соло в «I’ve Got It Bad» и до «Sophisticated Lady».

Возьмите, к примеру, «A Train»: в ней не было никакого особого настроения, кроме силы. И мы пытались сделать так, чтобы звук проносящихся поездов больше напоминал локомотив, чем что-либо другое. Стучащий звук в конце «A Train» — это было топание моей ноги и хлопанье моих сандалий. Я ношу сандалии. Я стучал пальцами ног, а пятка следовала за ними чуть позже. На концерте не было никаких искажений. Звук на записи — это точно тот же звук, что и от моих хлопающих сандалий на живом концерте.

Во время исполнения «A Train» произошла странная вещь. У меня возникла боль в груди, и меня охватил страх перед возможностью собственной смерти. Но я справился с этим. Я смотрел на небо и сказал: «Ну, вот и я, детка. Господи, по-видимому, это конец. Так что я просто буду играть лучше, потому что хочу звучать хорошо, когда умру». На самом деле у меня действительно было сердцебиение, какое-то странное пульсирование. Я был так устал и переработал, и у меня возникло странное ощущение, когда я посмотрел в небо. Именно так и было в «A Train» в этот момент, и музыкальный пульс просто невероятен. Так что просто послушайте сами.

«Orange» — бурная, настроена на определенное настроение музыка. Её ритм меняется самыми разными способами. Изначально она была написана для ансамбля из трёх духовых инструментов с Эриком Долфи. В этот момент концерта микрофон на басу отключился. Но я играл на басу своего учителя (Реда Каллендера) — это очень мощный бас, и его звук пробивался до публики. Микрофон баса не работал, но вы услышите бас через микрофоны передней линии.

Я хочу сказать, что препятствия, которые обычно остановили бы обычный коллектив, в тот день нас не остановили. Я до сих пор считаю, что это потому, что мы знали: нас сдерживали, и мы все боролись за какое-то признание. Агенты лишали нас возможности участвовать во многих вещах. Мы знали, что мы не хуже других. Я сам никогда не чувствовал себя лучше в своей музыке. А зрители аплодировали, вставали и топали ногами — просто потому, что были счастливы.

Песня «Orange Was the Color of Her Dress, Then Blue Silk» была написана для телешоу в Нью-Йорке, где светская девушка приставала к влюбленному в неё автору песен, требуя, чтобы он сочинил песню, в которой было бы рифмование со словом «orange». Мне действительно удалось передать образ такой богатой дамы. В песне чувствуется блюзовый настрой из-за моей грусти по поводу этой девушки. В ней есть гнев, в ней есть грязь, это старомодный блюз, и в ней также есть небольшая грустная мелодия. В ней отражено всё, что может возникнуть при встрече двух полных противоположностей, которые по какой-то причине не могут оторваться друг от друга. Можно представить, как они сидят, прилипшие друг к другу, возможно, навечно, и даже не понимая, почему на самом деле не могут быть вместе.

Мне кажется, что «Orange» производит такое же впечатление, как и «Meditations». Если бы «Orange» была исполнена большим оркестром, её бы восприняли точно так же, потому что в ней те же технические приёмы: то темп ускоряется, то замедляется, есть декрещендо и крещендо. Но биг-бэнд не смог бы сыграть её за ограниченное время репетиций. Поэтому я сконцентрировал всю их энергию в одном произведении для биг-бэнда — «Meditations», — ведь это была молитва о мире, молитва о любви, молитва за всех людей. Я всегда чувствовал связь со всеми верованиями, особенно с теми, которые человек находит сам. Моя молитва исходит изнутри, из осознания моих мучений и проблем в обществе, которое, кажется, обречено на то, чтобы искоренить всю любовь, даже священную любовь между мужчиной и женщиной.

«Meditations» начинается с минорного лада, отклоняющегося на полтона от исходной тональности ре минор, и переходит в ми-бемоль, который был добавлен после последней репетиции. Я написал партию тубы для Реда Каллендера, чтобы она поддержала мой контрабас, и мы создали нужную атмосферу. Никто не знал, что из этого получится. Я сказал: «Я дам вам сигнал смычком, потому что никто не знает, что мы собираемся сказать». Я надеялся, что когда я впервые сыграю вступление, они последуют за мной без каких-либо указаний. Это сработало. Потому что с того момента всё стало понятно, и они играли с пониманием. На репетиции я пытался объяснить трубачу, как я этого хочу. «Понимаешь, — сказал я, — это как молитва, а ты — проповедник, главный оратор, голос. Ты как будто вступаешь, когда наступает беспорядок, и тебе нужно навести порядок; как священник в церкви или как еврейский раввин. Все кричат на тебя. Ты должен петь им и привести их в порядок».

Еще о «Медитациях» в хаотичных частях: каждый музыкант играет не полное соло, как можно было бы подумать. Они играют записанную партию. Затем идет импровизационная часть, потом записанная, а затем снова импровизация. Импровизация в данном случае заключается не в том, что играть, а в том, в каком диапазоне играть. Один музыкант играет записанную партию, а другой импровизирует. Это хаос, но организованный хаос. Главная вокальная линия трубы — словно пророк, объединяющий всех. Это похоже на бурю внутри меня. Каждый пережил это, иначе бы так не аплодировал. Что касается последовательности, я сначала играю конец. Музыка открывается глубокой и скорбной темой, которую мы с Эриком Долфи играли по всей Европе.

На сцене я чувствовал присутствие своих музыкантов, как будто они прикасались ко мне. В тот день, в наше время, когда по всему миру все воюют друг с другом, любой мог бы сыграть «Meditations». Мужчины, женщины, религиозные секты, люди в целом, разные расы. Мне казалось, что я играю для Бога. Ну, пора людям объединиться и попытаться пробиться к любви с помощью того, что согревает их и сближает. Посмотрите, что вы делаете! Посмотрите, как вы меня огорчаете! У меня действительно есть свобода здесь, в этом обществе, хотя она и ограничена. Мне потребовалось много времени, чтобы достичь того, к чему я стремился в музыке.

Я просто хотел бы подарить вам эту картину, этот момент в Монтерее вместе с этой музыкой. Это тот звук, который люди слышали в Монтерее, и в этой музыке живет жизнь. Вот почему я дарю людям эту запись. Я дарю вам музыку Монтерея в знак любви, в качестве воспоминания.