Поиск

Регтайм и его истоки

Регтайм и его истоки

1. “Эпоха регтайма” длилась всего два десятилетия — с середины 90-х годов прошлого века до периода первой мировой войны. Тем не менее этот краткий отрезок времени имеет значение для музыки не только в американском масштабе. С приходом регтайма открылся новый путь в искусстве, ясно порывающий с основами европейского композиторского творчества и окончательно реализовавшийся в джазовой культуре наших дней.

Не случайно так долго господствовал ложный взгляд на регтайм, как на побочный, не самостоятельный вид музыкального творчества, выполнявший лишь функцию предвестника джаза. Глубочайшая зависимость джаза от художественных принципов регтайма не могла не породить подобное заблуждение. В годы, когда джаз уже приковывал к себе внимание всего мира, регтайм успел отступить на задний план. А поскольку связь между регтаймом и джазом была несомненной, то в оценках историков и исследователей джаз естественно затмил своего предшественника.

О регтайме заново вспомнили после второй мировой войны, а его художественное возрождение — заслуга последнего десятилетия (В “открытии” регтайма очень большая роль принадлежит неутомимому исследователю джазовой культуры Р. Блешу, собравшему и опубликовавшему (совместно с Г. Джэйнис) огромный материал из истории регтайма). Сегодня стало ясно, что регтайм — представляет ценность сам по себе. Он имеет свою законченную музыкально-выразительную систему и ярко выраженную художественную идею. В наши дни его самостоятельное значение уже не оспаривается. Более того. Распространена точка зрения, что регтайм — “главное течение в музыке и культуре Америки на пороге XX века”. Само слово “регтайм” стало сегодня как бы символом-лозунгом той эпохи. Воплощение этой мысли можно усматривать в упомянутом, широко известном романе Эл. Доктороу “Регтайм”, где дан широкий разрез общественной жизни США в первой четверти нашего столетия [Подробнее об этом см. дальше.].

В канун первой мировой войны в английской прессе был опубликован очерк, в котором звучала надежда на рождение подлинно национальной американской музыки.

“Мы ждем появления американского композитора,— писал автор.— Но, разумеется, не подобия сегодняшних “паркеров” и “макдоуэллов” [Горацио Паркер (1863—1919) — американский композитор, представитель академических кругов, эпигон немецкой романтической школы. Эдвард Мак-Доуэлл (1861 —1908) — первый и крупнейший представитель американской композиторской школы XIX века, получивший образование и работавший в Европе. Оба были связаны с университетскими кафедрами композиции.] которые заимствуют чужеземные готовые формы и подражают им с большей или меньшей степенью успеха; их музыка совершенно лишена жизненных сил. Мы ждем кого-то, кто еще не известен, кто быть может еще не родился, кто будет петь о своей собственной стране, о своем собственном времени, о своих собственных переживаниях”.

Этому ожиданию и ответил регтайм, родившийся в глубоком американском захолустье на пороге XX века и пробивший себе путь на эстрады всего мира.

Одна из поражающих воображение черт регтайма — его мгновенное массовое распространение. В годы, о которых идет речь, мир еще не знал ни радио, ни магнитофона, ни телевидения. Тем не менее буквально на следующий день после появления какой-либо удачной пьесы в стиле регтайм она уже звучала в другом городе страны, иногда даже на отдаленной территории. Как ни удивляла в свое время беспрецедентная популярность театра менестрелей, она не выдерживает сравнение с победоносным шествием регтайма. С молниеносной быстротой распространяясь вширь, регтайм охватывал все новые и новые районы огромной страны “от океана до океана”, проникал в самые разные социальные сферы, подчинял своему эмоциональному строю души миллионов людей. Негры и белые расисты; обитатели “подвального мира” и население пуритански настроенной Новой Англии; потомки завоевателей “дикого Запада” и высоколобые интеллигенты в северо-восточных городах — самые разнообразные представители многошерстного американского общества были покорены регтаймом. Этот неизвестно откуда появившийся художественный вид, по-видимому, резонировал в тон каким-то фундаментально важным сторонам духовной жизни своего поколения.

Однако, как хорошо известно, актуальность музыкальной идеи сама по себе не обеспечивает ее проникновения в широкую среду. Музыкальное искусство не живет вне исполнителя. Для профессионального творчества европейской традиции роль жизненно важных посредников между создателем музыки и слушателем играют хоровые коллективы, оперные театры, симфонические оркестры, камерные ансамбли, концертная эстрада и т. п. Только они и обладают силой, способной сделать отвлеченный замысел художественной реальностью. Так и регтайм, при всей актуальности его идей не сумел бы проникнуть в массовую аудиторию и подчинить ее себе, если бы в США не было к тому времени своей уже достаточно развитой “посреднической” культуры. Но это была культура особого рода — национально-самобытная, неповторимо американская, которая сложилась в теснейшей связи с общественной атмосферой и художественными формами, характерными именно для США. Если менестрель-ный театр, в противовес аристократической по своему происхождению большой опере, сформировался в условиях, типизирующих чисто американское, то есть буржуазное общество, то регтайм также опирался на художественную практику, далекую от европейской и неотделимую от культуры северного Нового Света.

Представим себе общий облик регтайма, как он воспринимался “на рубеже двух веков”, и тогда причины его феноменально быстрого восхождения и проникновения в американский быт скорее обретут ясность [Анализу музыкального и художественного стиля регтайма будет посвящена самостоятельная глава. Однако мы затрагиваем этот вопрос и здесь, так как в отрыве от него трудно понять и картину распространения регтайма.].

Регтайм был музыкой, всецело предназначенный для фортепиано. Казалось бы, неуместно и странно сравнивать его с сонатой или симфонией: их эстетическая направленность разительно контрастна. Тем не менее все они являются абстрактной инструментальной музыкой, оторвавшейся от сценического образа или слова, с которыми были первоначально связаны. Регтайм обобщил в самостоятельной, инструмен-тально-абстрагированной форме музыкальные образы, предварительно найденные на сцене, и зафиксировал эти находки в нотной записи, не оставляющей произвола для исполнителей. Как и в оперно-симфоническом искусстве, фантазия музыканта здесь ограничивается почти исключительно исполнительской интерпретацией. Не случайно регтайм — единственный вид афро-американской музыки “пред-джазовой эпохи”, который не культивирует импровизацион-ность и вообще не тяготеет к ней.

Почему же из всех возможных инструментов и инструментальных комбинаций, известных в Америке, проводником регтайма стало фортепиано? Ведь к концу XIX века страна уже имела разветвленные традиции инструментальной музыки. Это, во-первых, неоднократно упоминавшийся репертуар банджо; во-вторых, менестрельный “банд”; в-третьих, высоко развитая симфоническая культура, внедрившаяся в быт северо-восточных городов; в-четвертых, музыка духового оркестра, получившая массовое распространение в США в последней четверти XIX века. Можно было бы думать, что все эти инструменты имели равные шансы стать выразителем нового американского искусства.

Суть дела в том, что фортепиано было самым распространенным, самым “домашним”, самым доступным в исполнительском смысле инструментом Америки той эпохи. Он столь же ярко типизирует социальный и жизненный уклад этой буржуазной — тогда еще в основном мелкобуржуазной — страны, как камерные оркестры — европейскую придворную культуру XVIII века или вокальные многоголосные ансамбли — просвещенную среду Ренессансной эпохи. Музыкальная жизнь “одноэтажной Америки” была сосредоточена в салоне, но салоне отнюдь не аристократического типа, а небольшом, уютном, “мещанском”, довольствующемся простейшими развлечениями. (Быть может, в большинстве случаев следовало бы говорить просто о гостиной.) Для этих гостиных и салонов создавалось множество банальностей, особенно много в виде навеки канувших в безвестность пустейших романсов. В домах благополучных горожан орган и фортепиано издавно утвердились как бытовые инструменты, а в рассматриваемый нами период фортепиано проникло даже в самые скромные жилища, разбросанные по всей территории страны. Отчасти как признак респектабельности и благополучия, но главным образом как средство развлечения фортепиано заняло огромное место в жизни американцев всех сословий. От светских дам до конторских служащих, от жителей западных ранчо до обитателей тесных городских районов, от владельцев роскошных дворцов в Нью-Йорке до искателей призрачного счастья в богом забытых местностях Аляски — короче говоря, “от Пятого авеню до Клондайка” (как образно сказано в одном из исследований, посвященных регтайму), американцы культивировали фортепиано, как свой домашний, повсеместный инструмент.

Не следует пренебрегать и авторитетом европейской фортепианной музыки. Великолепные достижения романтического пианизма, ореол славы великих концертирующих артистов проникали в Новый Свет, вызывая у американцев особое преклонение перед “королем инструментов” и желание приобщить его к своему быту.

Действительно, в “эпоху регтайма” в крупных городах США, в особенности в северо-восточных центрах, быстро усваивающих современную им европейскую музыкальную культуру, уже хорошо была известна фортепианная музыка романтической школы. Импрессионистский пианизм был не за горами и также скоро проник в творчество американских композиторов академического направления. Можно было бы ожидать, что хотя бы следы влияния европейского репертуара обнаружатся в новом популярном жанре конца века.

Однако фортепианный стиль регтайма был очень далек от романтической и импрессионистской пианистических школ. Он культивировал совсем иные принципы композиции, свою особую виртуозность и основывался на необычных для рояля жестских “стучащих” звучаниях и столь же необычных акцентированных ритмах. Из его выразительного арсенала были оттеснены педальные колористические эффекты, вне которых не мыслимы ни романтический, ни импрессионистский стили. “Брильянтная” пассажная техника также была ему неведома и т. д. и т. п. От драматического пафоса, психологической рефлексии, живописной картинности романтиков, от созерцательного настроения и тончайшей звукописи импрессионистов в регтайме не было и следа. Регтайм нес совсем другие образные ассоциации, неведомые в музыкальном искусстве предмодернистской эпохи. Музыка моторно-физиологического склада, пронизанная чувством танца (или марша), она вместе с тем была отмечена нарочитой аэмоциональностью, как бы отстранена от происходящего. Одновременно и танец, и пародия на него; красота свободного движения человеческого тела и искажающая весь ее дух утрированная точность почти механического характера; оголенная простота форм и вплетающиеся в нее сложно прихотливые, очень странные на слух, воспитанный XIX веком, ритмические узоры — все вместе создавало впечатление, будто наивное веселье неотделимо здесь от иронического взгляда со стороны.

Грандиозный спрос на регтайм со стороны широкой публики был мгновенно (и выгодно!) использован Тин Пэн Элли. Легкожанровые издательства набросились на него. Его образцы стали выходить неслыханно огромными тиражами, проникая в повседневную жизнь и формируя психологию миллионов американцев. Нью-Йорк утратил в те годы свое значение, как монополист музыкально-издательской индустрии. Она теперь возникала в самых разных районах страны, вплоть до юго-западных и юго-восточных захолустий. Мы увидим в дальнейшем, в какой глубокой зависимости от одного из подобных провинциальных издательств возникло искусство создателя классического регтайма Скотта Джаплена.

Но хотя “листки” (как по сей день они называются в Америке) успешно приобщили массовую американскую аудиторию к новому искусству регтайма, они сами по себе не могли бы обеспечить ни фантастическую скорость его распространения, ни его верную художественную интерпретацию. Здесь вступил в игру другой могучий посредник между композитором и публикой — “странствующий пианист” (“itinerant pianist”) — явление столь же характерное для Америки 90-х годов, каким был “бродячий театр” менестрелей для предшествующих поколений.

В самом деле, кочующий пианист, интерпретатор регтайма — и в этом отношении его заслугам нет цены — был не только в духовном родстве с менестрелями, но фактически связан с ними. На менестрельной эстраде прежде всего появилась артистическая фигура, познакомившая мир с художественной идеей, заключенной в регтайме, и обеспечившая ее правильное музыкальное толкование. Ходячее (и безусловно ложное) мнение об американцах как о мало музыкальном народе сразу рушится, когда мы знакомимся с масштабом деятельности эстрадных пианистов тех лет.

Они появлялись тысячами. За несколько лет возник легион белых и черных исполнителей, выступавших на эстраде с пьесами в стиле регтайм (само название возникло не сразу, и его происхождение до сих пор окончательно не установлено [На протяжении длительного времени его выводили из понятия “ragged rhythm”, то есть “рваный ритм”, что убедительно согласовывалось с поразившим современников синкопированным мотивным строем регтайма. Однако эта аргументация была слишком отвлеченно-книжной, так как, по существу, основывалась только на слове “ragged”, встречающемся, по-видимому, впервые в одном из самых ранних опубликованных очерков о площади Конго для характеристики звучащей на нем танцевальной музыки. Более правдоподобной представляется такая гипотеза. На менестрельной сцене за любым танцем в сопровождении банджо закреплялось обобщенное название “джиг” или (позднее) “джигтайм”. Из менестрельного шоу оно перекочевало в негритянский быт. В среде черных американцев встречается слово “to rag”, что означает “дразнить”, “подшучивать”, “насмехаться”. Если вспомнить, как близки по звучанию на английском языке буквы j и r, то постепенная замена слова “джигтайм” на “регтайм” очень вероятна, тем более что в народном музицировании было принято подвергать какую-либо известную мелодию синкопированию, и этот прием назывался “регированием” (“ragging a tune”). Скорее всего, название “регтайм” родилось из слияния ассоциаций, связанных и с менестрельным танцем, и с насмешкой, и с синкопированием.]).

Их пианистическое мастерство непрерывно совершенствовалось. На протяжении ряда лет проводились пышные публичные конкурсы, стимулировавшие развитие виртуозности. Именно эта характерно американская артистическая фигура внедряла в жизнь новые критерии музыкально-прекрасного со скоростью, ограничиваемой только скоростью движения поездов. Пианисты регтайма очень быстро заполнили все многочисленные виды легкожанровой эстрады США, а затем распространили свое влияние и за ее пределами.

Возникли новые посредники между публикой и новорожденным искусством. Среди них очень значительную роль играло механическое фортепиано, так пленившее поколение “на рубеже двух веков” (это отражено в столь разных художественных произведениях, как, например, рассказ О. Генри “Пианино”, роман “Сто лет одиночества” Маркеса и кинофильм Михалкова по Чехову “Незаконченная пьеса для механического фортепиано”). В известном смысле пианоле отдавали предпочтение перед “живым” инструментом, так как она несла в домашний быт новую музыку не в любительском, а в первоклассном исполнении. В ее репертуаре регтайм занимал огромное место, быть может, еще потому, что его предельная ритмическая точность и жесткость в каком-то смысле гармонировали с механической игрой пианолы. Не случайно исполнительский стиль регтайма часто характеризовали как механический.

Усовершенствованный фонограф также сразу включился в процесс распространения регтайма. К тому времени его образцы, сочиняемые композиторами быстро сформировавшейся школы, появлялись пачками.

Как обычно происходит с музыкой, особенно полюбившейся публике, регтайм вышел за рамки своей первоначальной профессиональной сферы и породил ответвления, утратившие чистоту стиля, свойственную “классическим” образцам. Посетители парикмахерских [В истории музыкальной культуры США черные посетители парикмахерских в южных городах занимают видное место. В ожидании очереди они играли на банджо и гитарах, создавая таким путем особую разновидность бытовой афро-американской музыки. Термин “парикмахерская гармония” (“barbershop harmony”) даже вошел в музыковедческий лексикон.], мальчики-чистильщики сапог бренчали на банджо и гитарах, воспроизводя мотивы и ритмы, неотделимые от регтайма. Духовые оркестры включили его в свой репертуар, придавая этому фортепианному жанру тяжеловесное “медное” звучание. Водевильные труппы приспосабливали его к своим инструментальным составам. Композиторы-песенники стали выпускать вокальные произведения, основанные на ритмах и мелодиях регтайма — так называемые rag songs и т. д. и т. п. Разные “вольные” направления, в том числе оркестровые, заклейменные пуристами наших дней как незаконные отпрыски регтайма, тем не менее дополнительно усиливали воздействие нового строя музыкального мышления на массовую психологию. При жизни Эдисона и Маркони, Амундсена и Кюри, О. Генри и Айвза родилась, наконец, долгожданная “музыка Америки”. Ее первой художественной “школой” и был регтайм.

2. Но где корни регтайма? В какой социальной и артистической среде появилось искусство, которое кочующие пианисты и печатные “листки” разносили по всей Америке?

До недавнего времени (т. е. до периода, последовавшего за второй мировой войной) дать ответ на этот вопрос было практически невозможно. В высокоразвитой, издавна грамотной стране, где основательно изучены и опубликованы мельчайшие факты ее политической истории и истории культуры северо-востока, самые значительные явления национальной музыки оставались захороненными на протяжении столетий.

Вспомним, как создавалась писаная история джаза. Это был странный процесс, развивавшийся “обратным ходом”. На протяжении нескольких десятилетий исследователи снимали “археологические пласты”, ниспровергая утвердившиеся представления и постепенно обнажая подлинные звенья цепи, которая связывала Гарлем с площадью Конго, западную городскую культуру со средневековой деревней, нашу современность с XVI столетием.

Подобный ход реконструкции — от поверхности в глубь истории — характеризует и путь, по которому восстанавливалась более или менее целостная картина генезиса регтайма. То, что исполнялось на эстраде и публиковалось в виде “листков”, было уже поздней стадией эволюции. Ее же более ранние этапы хранились в подполье, раскопанном лишь в 50-х годах. И тут открылась поразительная картина, подобную которой невозможно встретить во всей длительной и разнообразной истории европейской музыки. Она переносит нас в своеобразную “культурную эпоху” — в “веселые 90-е годы” (“the gay nineties”), как принято называть в США последнее десятилетие прошлого века, отмеченное небывалым для Северной Америки расцветом увеселительных учреждений особого рода.

В годы, о которых идет речь, “движение на Запад” (оставившее столь глубокий след в сознании американцев) уже отошло в прошлое. Формирование страны закончилось. Однако сам дух покорителей новых земель продолжал витать над западными окраинами США. Имеются в виду, разумеется, не столько воспетые и идеализированные американскими писателями-беллетристами бесстрашие и сила пионеров, пробивавших себе в труднейших условиях путь в неведомое, сколько характерная атмосфера бесшабашности, грубого веселья, чувственной раскованности, сопровождавшая моменты их отдыха. Нравы и артистические традиции “дикого Запада”, так долго скрывавшиеся в духовном подполье, теперь поднялись на поверхность и укоренились в определенной социальной среде.

В 90-е годы дети отцов-пионеров стали процветающими дельцами. Их жизнь, подчиненная погоне за прибылью, была вместе с тем пронизана острой и открытой потребностью “веселиться”. Как ответ на эту потребность в юго-западных районах страны (отдаленных от пуританского северо-востока не только в географическом, но и в духовном отношении) возникло множество заведений, готовых удовлетворить эту потребность на уровне, доступном умам и душам нового обывателя. Юго-западные (в особенности бывшие латинские) районы США запестрели десятками и сотнями домов терпимости и притонов, игорных клубов и дешевых баров, танцплощадок и бурлескных шоу. Этот своеобразный мир, известный в Америке под названием “спортинг” (“sporting life”) [Не случайно, антигерой гершвиновской оперы “Порги и Бесс”, само воплощение плотского соблазна и разврата, носит прозвище Спортин-Лайф (Sportin' Life).], или “ночной жизни”, образует почти столь же характерный штрих в локальном колорите новейших американских земель конца XIX столетия, каким в 20-е годы нашего века стал “Голливуд” (имеется в виду, разумеется, не столько сама киноиндустрия, сколько возникшая вокруг нее атмосфера). Вплоть до преддверия первой мировой войны “ночная жизнь” процветала здесь во всю силу. И именно здесь, и только здесь находили применение талантливые (иногда талантливейшие) музыканты. Их был легион, и видное место среди них занимали негры.

Блеш иронически замечает, что в Америке главными меценатами и покровителями музыкантов “предджазовой эпохи” являлись хозяйки домов терпимости, совершенно независимо от их собственного отношения к музыке. Как ни комично это высказывание, оно характеризует вполне реальную ситуацию.

Действительно, новое искусство рождалось в заведениях “ночной жизни”. Музыканты не ограничивались обслуживанием клиентуры. После того как “гости” расходились и красные огни гасли, они собирались в задних комнатах и музицировали для себя. В этих предрассветных импровизациях, ставших постоянной, глубоко вошедшей в жизнь практикой, шли интенсивные художественные искания, рождались и реализовывались интересные замыслы, появлялись на свет новые музыкальные виды и жанры. Иначе говоря, для регтайма, блюза и джаза “подвальный мир” был призван выполнить ту роль центра музыкально-творческих исканий, каким в Европе были соборы, аристократические дворцы, городские оперные театры...

Именно в этой среде родился регтайм.

“Из ночных заведений неслись звенящие, архаичные, хаотические звучания синкоп, извлекаемых из фортепиано, которые несколько лет спустя преобразятся в музыку под названием „регтайм"...”. Так характеризует эту ситуацию американский исследователь.

Связь с “подвальным миром” на многие годы определила глубокое предубеждение против регтайма со стороны “почтенной публики”, представителей викторианской психологии. Выдающийся негритянский исполнитель регтаймов Юби Блэйк вспоминает, с какой фанатической ненавистью относилась к ним его мать, духовной пищей которой были спиричуэлс, как безжалостно выгоняла она подростка-сына из дома, когда тот начинал исполнять на фортепиано пьесы в стиле регтайма. В первые годы популярности этого художественного вида пресса и церковь вели с ним ожесточенную борьбу. Правда, в газетах того времени само слово “регтайм” встретить еще нельзя. Нападение на “безнравственную”, “греховную” музыку происходит в неопределенных терминах. Тем не менее характеристика самого явления столь недвусмысленна и ясна, что мало сомнения в том, что речь идет о регтайме. Передовые статьи газет содержат нападки на “бессмысленное стучание” на фортепиано (“thump-thump”) и требуют от общественности запретить подобную “распутную музыку”. Неотделимый от “сладкой жизни” подвального мира регтайм в сознании консервативно настроенных современников отождествляется с духом проституции и наркомании, разврата и хулиганства. В моральном отношении он был “вне закона”.

Характерно, что даже в 1913 году, когда регтайм уже прошел высшую точку своей популярности и был на грани поглощения джазом, в английской прессе появились такие строки:

“Многие искренние и тонко чувствующие музыканты придерживаются мнения, что регтайм — искусство упадка и с горестью говорят о его популярности, как о признаке порочности, характерной для нашего времени... Они видят во всем этом проявление худших свойств современных американцев”.

С другой стороны, в наши дни поклонники регтайма специально подчеркивают его целомудренный характер, в особенности ярко ощутимый на фоне афро-американских жанров, привлекших широкое внимание после регтайма, таких, как блюз, новоорлеанский джаз, коммерческий эстрадный джаз, буги-вуги и т. п.

Вопрос об идейной сущности регтайма будет рассмотрен отдельно. Но сейчас отметим, что столь резкое расхождение в его оценке со стороны двух разных поколений обусловлено не только различием в психологии. Разумеется, этот момент в высшей степени важен. Стоит только сопоставить литературные произведения, запрещенные цензурой в первой трети нашего века, как безнравственные (например, “Дженни Герхардт” Драйзера или “Нефть” Эптона Синклера), с современными романами американцев, пронизанными открытыми сексуальными мотивами (такими, как “Жалоба Портнойя” Рота или “Олений парк” Мэйлера), чтоб сразу ощутить громадную пропасть, отделяющую психологию наших современников от мироощущения тех, кто жил в канун первой мировой войны. Однако нельзя пренебречь и другой не менее существенной стороной вопроса. Большинство пьес в стиле регтайма, звучавших в “мире спортинга”, в самом деле обладали сомнительной художественной ценностью, а в смысле настроения вполне гармонировали с его кабацкой атмосферой. Следы этого остались во многих более поздних образцах “новой музыки Америки”. Регтаймы Скотта Джаплена потому и были названы “классическими”, что его издатель хотел подчеркнуть, насколько они возвышаются над господствующим уровнем тех лет. Из разных бытовых и народных истоков в творчестве Джаплена (а затем и его последователей, о которых принято говорить, как об единой “школе”) откристаллизовался неведомый ранее вид регтайма, отмеченный художественной законченностью и высоко поднятый над породившей его средой. С первых произведений Джаплена, в особенности начиная с его ставшей знаменитой пьесы “Maple Leaf Rag” (“Регтайм Кленовый лист”), опубликованной в 1899 году, и ведет начало музыкальный жанр, получивший известность под названием “классического регтайма”.

Джаплен был связан с клубом, носящим название “Кленовый лист”, в городе Седалия, штат Миссури. Улица, на которой он помещался, Ист Мэйн Стрит (East Main Street) пользовалась репутацией главного “рассадника порока” в городе. Днем на ней функционировали торговые предприятия. Когда же после захода солнца магазины закрывались, вступало в силу веселье “ночной жизни”. В каждом из заведений играли и импровизировали музыканты. Нередко хозяин клуба и композитор-исполнитель совмещались в одном лице. Таким был, например, содержатель кафе “Rosebud” (“Розовый бутон”) Томас Тарпен, один из самых известных и талантливых ранних регтаймистов. Подобная ситуация стала в высшей степени характерной для американской предджазовой и джазовой культуры вообще. Когда под давлением закона “ночная жизнь” Седалии, Нового Орлеана и других городов Юга и юго-востока скрылась от взора общества и приобрела унылый бездуховный облик обычного “района красных фонарей”, она полностью утратила свое значение как центр музыкально-творческих исканий. Но зато эти центры переселились в открытые увеселительные заведения в других (в частности, северных) городах и сохранились там по сей день. Вспомним ночные клубы, кафе, рестораны Гарлема и Гринич-Виллидж в Нью-Йорке, куда в наше время стремятся толпы посетителей со всей страны (если не всего мира) ради возможности услышать “прописанных” там знаменитостей джаза [В качестве всем известного примера сошлемся хотя бы на эпизод в повести Сэлинджера “Над пропастью во ржи”, где юный герой разыскивает ночью своего брата-интеллектуала в “джазовом кафе” в Гринич-Виллидж.].

Преимущество Седалии по сравнению с другими городами юго-востока заключалось главным образом в относительно терпимом отношении к неграм [Седалия представляла собой быстрорастущий промышленный город, где требовалось множество “рабочих рук” на железных дорогах, заводах, обслуживающих предприятиях и т. д. Острая нужда в кадрах этого рода побудила жителей города несколько смягчить проявление расовой дискриминации.], поэтому негритянское население тяготело к Седалии. Ее же пресловутая Ист Мэйн Стрит стала прибежищем для огромного количества черных музыкантов, странствовавших из города в город в поисках применения своего таланта. Скотт Джаплен принадлежал к этой “народной школе” бродячих регтаймистов, хотя (как мы увидим из дальнейшего) в принципиальных установках значительно отличался от большинства из них. Длительная остановка Джаплена в Седалии сказалась в высшей степени благотворно и на деятельности самого композитора, и на судьбе избранного им жанра.

Во-первых, здесь он нашел своего издателя Джона Старка. Это был редкий тип белого бизнесмена, который обладал достаточным художественным чутьем, чтоб оценить творчество молодого черного музыканта. Он не только охотно печатал его оригинальные регтаймы, но однажды даже пошел на риск издания вещи, обреченной на финансовый провал. Во-вторых, в Седалии Джаплен нашел нужную ему профессиональную атмосферу, куда еще не дотянулись щупальца коммерческой музыкальной индустрии (столь отрицательно сказавшейся на будущем развитии самого жанра). Стремлением каждого музыканта было найти свой собственный индивидуальный композиторский и исполнительский стиль, и при этом никакого злостного соперничества не возникало. Между тем регтаймы, по поводу которых так критически отзывалась английская пресса в 10-х годах, уже успели испытать развращающее воздействие Тин Пэн Элли и утратить в большой мере дух “первой школы” регтаймистов.

Ни один талантливый музыкант, связанный с Ист Мэйн Стрит, превратился в алкоголика, распутника, наркомана, прежде чем успел реализовать свои творческие возможности. Но Джаплен с самого начала возвышался над окружавшей его средой. У него были ясно осознанные идеалы и художественные цели, отличавшие его от большинства его собратьев. Джаплен уникален уже в том, что, будучи по всем внешним признакам “бродячим пианистом”, он тем не менее успел в ранние годы получить известное образование в духе европейского профессионализма и свободно мыслил в рамках европейского музыкального языка. Мечтой его жизни было создание произведений в высоких “оперно-симфонических” жанрах, которые основывались бы на регтайме. Можно сказать, что он стремился идти по пути, проложенному за несколько десятилетий до того творчеством латиноамериканца Готтшалка, который писал фортепианные пьесы, пронизанные ритмами афро-американских танцев. (Впоследствии сходную задачу осуществил Гершвин.) Однако Джаплен ориентировался не на Готтшалка, которого мог и не знать, а скорее на композиторов европейских национально-демократических школ, таких, как Дворжак или Григ. Еще до знаменитого “Кленового листа” он сочинил миниатюрный балет на тему регтайма — “Ragtime Dance” (“Танец в стиле регтайма”) для камерного оркестра в духе раннего классицизма. Его постановку он осуществил в 1899 году на гонорар от своей знаменитой пьесы. Некоторое время спустя появилась его первая опера “Почетный гость” (“The Guest of Honour”), опубликованная в 1903 году и выдержавшая одно исполнение в городе Сент-Луи. Последние десять лет своей жизни Джаплен посвятил своему главному творческому замыслу — опере “Treemonisha” (“Тримониша”). Трагедией жизни этого высокоталантливого черного композитора было несоответствие между его духовными устремлениями и пониманием обществом. Признанный как “звезда регтайма” и его основоположник, повсеместно воспринимаемый как ярчайший представитель эстетики эстрады, Джаплен так и не был оценен как композитор серьезного музыкального театра.

Этот аспект будет подробнее рассмотрен в последней главе. Однако он затронут здесь, потому что связь Джаплена с музыкой европейской традиции в большой мере объясняет характер его творчества в сфере регтайма. Только близостью к европейской профессиональной школе можно объяснить строгую упорядоченность формы в его регтаймах, их целомудренный облик, несомненную облагороженность по сравнению с массовой продукцией в этом жанре, захлестнувшей все сферы легкой музыки США в первом десятилетии нашего века. Джаплен относился к регтайму не как к дивертисменту преходящего значения. Для него это было Искусство с большой буквы.

4. Не менее важным источником стиля регтайма, чем фольклор, была музыка менестрельной эстрады. Создавая свои произведения, Джаплен, Скотт и Лэм отталкивались от сложившихся национальных традиций, развивавшихся на протяжении полувека в рамках менестрельных представлений. Общий эстрадный облик; блестящая виртуозность, неотделимая от танцевальных и инструментальных номеров менестрельных комедий; господство юмора и его характерный тип; объективность выражения, лишенная открытой эмоциональности; законченность малых форм; приемы, направленные на театрально-декоративный эффект; мелодии менестрельных банджоистов; ударно акцентированные ритмы; синкопирование и полиритмия, зародившиеся в музыкальном сопровождении к танцу,— все это перешло в регтайм, преломилось через его специфику. Особенно непосредственно ощутимо влияние кекуока, в котором ярче всего отразилась сущность эстетики и музыкально-выразительной системы менестрельного шоу. Родство между кекуоком и регтаймом столь очевидно, что не случайно долгое время было принято характеризовать регтайм как музыку кекуока, перенесенную в сферу фортепианных звучаний.

Не одно только художественное чутье заставляет видеть в регтайме “прямого отпрыска” кекуока. Прямые факты также подводят к такому заключению. О том, как осуществлялся переход менестрельной музыки к регтайму, можно судить уже по картине нотных публикаций 90-х годов.

Начало десятилетия было отмечено появлением огромного количества пьес, как бы непосредственно заимствованных из менестрельных шоу,— преимущественно “песен кунов” и кекуоков. Сами их названия недвусмысленно указывают на их менестрельное происхождение: “Эфиопские чудачества” (“Ephiopian oddities”), “Песни чернокожих” (“Darky songs”), “Песни плантаций” (“Plantation songs”), “Песни кунов” (“Coon songs”). Но эти, как сначала кажется, номера из менестрельных шоу были на самом деле в большинстве своем созданы в отрыве от сцены, как самостоятельные произведения для “домашнего употребления” или для эстрадных программ разного толка. “Песни кунов” в особенности завладели воображением публики и пользовались громадной популярностью.

Насколько неразрывно воспринимали современники мене-стрельную музыку и регтайм, можно судить хотя бы по тому факту, что появившееся в 1899 году издание под названием “Сборник регтаймов” (“Branard's Ragtime Collection”) содержало традиционные менестрельные номера, а не собственно регтайм.

Но уже к концу десятилетия вокальные карикатуры оказались оттесненными далеко на задний план мощным наступлением кекуоков. В 1897—1900 гг. они захлестнули нотно-издательский рынок. Назовем некоторые из наиболее популярных его образцов: “Растус на параде” (“Rastus on Parade”) Керри Миллса, 1895; его же знаменитая пьеса “На религиозном собрании в Джорджии” (“At a Georgia Camp Meeting”), 1897; “Кекуок Эли Грин” Сэйди Конински, 1898; “Куст черники” Эйба Холумана, 1900; “Состязание негритянских (coon) бэндов” Артура Прайора, 1900; его же “Разаза Мазаза”, 1906 и множество других. Не трудно заметить, что последний расцвет публикаций кекуоков совпадает во времени с появлением первых печатных регтаймов.

Олицетворением стиля раннего регтайма, практически неотделимого от кекуока, является “Кукольный кекуок” Дебюсси из “Детского уголка”. Правда, композитор, создавший свою пьесу на пороге “джазовой эпохи”, значительно осовременил ее при помощи “блюзовых тонов”. Тем не менее верность его художественного обобщения первоисточнику поразительна. Точно и лаконично композитор передает не только главные черты регтайма и кекуока, но и их менестрельные истоки. Главный синкопированный мотив кекуока — ударные акценты на слабой доле; паузы, вместо ожидаемых тонов; нарушение ожидаемых акцентов; аккорды, воспроизводящие звучания банджо; неожиданные последовательные ударения при окончании краткой фразы — подобные (и другие) ярко обыгранные моменты возвращают слушателя к импровизациям менестрельных банджоистов [Дебюсси назвал свое произведение не “Кукольный кекуок”, как у нас переводят, а “Кекуок Голливога” (“Golliwog's Cakewalk”). Голливог— название гротесковой черной куклы мужского пола. Такое прозвище носили и персонажи в спектаклях черных менестрелей. Кстати, на обложке первого издания “Детского уголка” изображена менестрельная маска.].

В последние годы XIX столетия кекуок, отпочковавшийся от менестрельной эстрады, стал властной модой не только на Американском континенте. Он распространился в виде салонного танца и в Европе, внедряя в музыкальную психологию современности новое для той эпохи полиритмическое мышление. Громадная сила воздействия кекуока была очевидно связана с тем, что он оказался носителем общественной психологии Запада, отвергнувшей “викторианство”. Самые разные формы американской бытовой музыки на рубеже столетий поддались его воздействию. Ритм кекуока обнаруживается и в салонных фортепианных пьесах, и в эстрадных номерах для традиционного инструментального состава, и в маршах для духового оркестра, а подчас и в бальных танцах европейского происхождения. “Даже в вальсах появилось синкопирование, о котором и не снилось Вальдтейфелю и Штраусу”.

Не только в музыке, но и непосредственно в хореографии кекуок наметил новые пути. Он дал жизнь ряду танцев, вытеснивших из культурного обихода польку, кадриль, контраданс и другие популярные танцы недавнего прошлого. Эти новейшие танцы — гриззли-бэр (Grizzli Bear), банни-хаг (Bunny Hug), тексас томми (Texas Tommy), тарки-трот (Turkey Trot) и др. отличались особенной двухдольностью, неотделимой от кекуока, и его характерным эффектом “качания”. Их эволюция завершилась всем известными тустепом (two step) и фокстротом (foxtrot) [Названия почти всех этих танцев связываются с движениями животных (или птиц). Так “гриззли-бэр” означает “бурый медведь”, “банни-хаг” — “заячье объятие”, “тарки-трот” — “индюшачий шаг”. В русле этой традиции и возникло название “фокс-трот”, что значит “лисий шаг”.], завоевавшим широчайшую популярность во всем мире и сохранявшимся в бытовом танцевальном репертуаре на протяжении многих лет. Первоначальный период их расцвета совпадает по времени с кульминацией популярности регтайма и началом “джазовой эпохи”.

Значение кекуока в формировании выразительности регтайма трудно переоценить.

Переход музыкально-образной системы кекуока в регтайм был подготовлен уже тем, что с самого начала 90-х годов стали появляться транскрипции кекуока для фортепиано. Так, к 1892 году относится переложение широко известного кекуока Д. Эмерсона под гротесково-менестрельным названием “Кекуок цветного Куна” (“Kulled Koon's Kakewalk”). Упомянутая выше пьеса Миллса “На религиозном собрании в Джорджии” также принадлежит к одному из самых ранних произведений, “переводящих” музыкально-образную систему кекуока в сферу фортепианных звучаний. Заметим попутно, что оба названия сохраняли связи с расистскими тенденциями менестрелей. Название первой пьесы в издевательском духе пародирует неграмотную речь черных. Программное содержание второй — типичная менестрельная сцена, изображающая веселящихся черных.

Характерно, что первые произведения, появившиеся в печати в 1897 году под названием регтайм (“Миссисипский рег” У. Крелла, “Марш регтайм” У. Биби, “Патруль регтайм” Р. Гамилтона), на самом деле были кекуоками. Они ничем не отличались по стилистическим признакам (ритмической организации, структуре, тональному плану) от кекуокного стереотипа [Первым изданным регтаймом, ясно разрабатывающим черты нового жанра, принято считать “Луизианский регтайм” (“Louisiana Ragtime”) T. Hopтрапа (1897).]. Именно поэтому публика так не скоро стала ощущать разницу между этими двумя видами “новой музыки Америки”. Требовался гораздо более развитой и изощренный слух последующих поколений, чтоб в полной мере оценить тонкости, внесенные в кекуокную основу “классическим регтаймом”. Можно сказать, что менестрельный танец-променад передал регтайму самую суть своего художественного стиля, воплощенную в метроритмической структуре. После этого он сам навсегда сошел со сцены.

5. Глубокий след кекуока ощутим и в третьем важном самостоятельном истоке регтайма — марше для духового оркестра. Это была очень давняя традиция в США, которая, подобно всей другой музыке народно-бытового направления, долгое время не привлекала внимание исследователей американской культуры. Насколько значительным был ее вес в художественной жизни страны, можно судить хотя бы по следующим широко известным и наудачу выбранным примерам.

В творческой биографии Айвза место первостепенного значения занимают духовые оркестры, выступавшие по праздникам на центральной площади городка в Новой Англии, где он провел детство. Попутно заметим, что отец Айвза, его первый и единственный признанный самим композитором учитель, был дирижером духового оркестра.

Фундаментально-важную роль в формировании джазового стиля сыграли негритянские духовые оркестры Нового Орлеана, распространенные в этом “латинском уголке” Северной Америки с начала XIX века.

Принципиально новый этап в развитии музыки для духового оркестра, получивший признание во всем мире, связывается с деятельностью американца Джона Суза. Кульминация его творчества приходится на 90-е годы.

“Наполеоновская эпоха” и fin du siecle; европеизированная Новая Англия и афро-американская среда Луизианы; оперно-симфоническая культура и “варварский” джаз — какие контрастные по содержанию и далекие друг от друга в географическом и хронологическом смысле явления были охвачены влиянием духового оркестра, причем влияние это не второстепенное, а имеющее далеко ведущие последствия! В период, предшествовавший кристаллизации регтайма, буквально тысячи духовых оркестров были разбросаны по всей стране, как в крупных центрах и маленьких городах, так и в крохотных поселениях, по существу, в деревнях. Седалия, например, насчитывала их несколько (два оркестра составляли белые музыканты, а в нескольких других исполнителями были черные). Легкодоступность этой музыки и в прямом, и в переносном значении слова привела к тому, что мелодии и ритмы репертуара духового оркестра были у всех на слуху и “на устах”. Более того, в стране, где излюбленным домашним инструментом было фортепиано, широко внедрилась практика переложения для него популярных маршей Сузы.

Сколько-нибудь подробная характеристика деятельности Сузы и созданного им репертуара выходит за рамки нашей темы. Но нельзя пройти мимо взаимоотношений между стилем созданного им марша и стилем регтайма. Мощным посредником между этими двумя явлениями был, как не трудно догадаться, кекуок.

Вспомним, что кекуок утвердился в менестрельном шоу как сцена-променад. И потому, при всей новизне ритмической структуры, музыка кекуока в основе своей маршеобразна. Можно сказать, что необыкновенная звуковая комбинация, образующая сущность кекуока, возникает как эффект вторжения самостоятельной ритмической плоскости в регулярную пульсацию марша.

В период рождения регтайма ритмы кекуока начинают проникать в традиционную структуру духового марша, нарушая его веками сложившийся стиль. Суза, значительно расширивший рамки военного марша, от которого он отталкивался, был крайне восприимчив к художественной психологии современности и обогатил первоначальный духовой репертуар рядом новейших течений. Так, он мгновенно откликнулся на вкус поколения 90-х годов и включил в свой репертуар реальную музыку кекуока (известно, что один из музыкантов его оркестра, тромбонист Артур Прайор, переделывал для него марши “под кекуок”, вводя в них эффект синкопирования) [Заметим, кстати, что в Европу кекуок проник впервые через марши Сузы.]. Кекуок и марш настолько сблизились, что нередко один жанр фигурировал под названием другого. А если вспомнить, как тесно были связаны кекуок и регтайм в восприятии современников, то легко понять, почему рожденный от кекуока регтайм также нередко именовался маршем. В частности, даже первые регтаймы Джемса Скотта назывались маршами или тустепами — настолько неразрывно в представлении этого композитора (как и у большинства представителей его поколения) сплетались кекуок, его отпрыски — тустеп и марш-кекуок — и регтайм.

Суза сам сформулировал поставленную перед собой художественную задачу. Он стремился создать “музыку для ног, а не для головы”, подчеркивая, что “марш обращен к глубинному чувству ритма, присущему каждому человеку, и вызывает в нем соответствующий отклик”, что “хороший марш заставит шагать и человека с деревянной ногой”. Выдающийся английский музыковед Меллерс, занимавшийся американской музыкой, характеризует творчество Сузы, как обладающее максимальной силой воздействия на “тело и нервы” и минимальной — на “интеллект и (быть может) сердце”. В нем живет “юношеский восторг”, оптимизм молодой страны и при этом он свободен от сексуальных ассоциаций [Наиболее известные марши Сузы: “Вашингтонский пост” (“Washington Post”), “Звезды и полосы навеки” (“Stars and Stripes Forever”), “Колокол Свободы” (“Liberty Bell”), “Капитан” (“El Capitan”) и др.].

Можно ли отнести эти признаки к регтайму?

Нам представляется, что при бесспорной общности, связанной с непосредственным физиологическим воздействием на слушателя, регтайм и марш в чем-то фундаментально важном отличаются друг от друга. Случайно ли та же самая газета в Седалии, которая беспощадно клеймила регтайм, горячо одобряла конкурсы местных духовых оркестров, называя духовые марши “хорошей музыкой” в противовес “распутному регтайму”? При всей путанице в названиях важное различие между маршем и регтаймом распознавалось на слух гораздо раньше, чем было осознано, а тем более научно сформулировано. Это различие и образует принципиальную грань между “новой музыкой Америки”, устремленной к джазу, и “невинно” юношеским, открыто моторным маршем, выразительность которого лежит в рамках музыкального языка и эстетического восприятия многих, значительно более ранних поколений.

В чем сущность неповторимой выразительности регтайма по сравнению с родственным ему маршем можно постичь, лишь анализируя законченный музыкальный стиль нового жанра. Этот вопрос и образует содержание следующей главы.

Из книги В. Д. Конен “РОЖДЕНИЕ ДЖАЗА”

22:00
107
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!